KN

Много лет назад, одним хмурым осенним вечером я сидел в плацкартном вагоне поезда, который должен был вот-вот отправиться в Петербург.

Соседи мне выпали странные. Лысый мужчина средних лет с избыточным весом и опустевшим взглядом, а рядом его мать – пожилая худощавая женщина с рыжими волосами. Поначалу они в основном молчали, что полностью меня устраивало, но потом начали обсуждать каких-то родственников и ссориться. Сын почему-то постоянно был несогласен с мамой, агрессивно опровергал всё, что она говорила. Но мама при этом была равнодушна, как будто привыкла к такой форме беседы. Параллельно ссоре они пили чай и ели вафли, и эти действия у обоих получались весьма миролюбиво. Было этом что-то патологическое, что порождало неприятное любопытство.

Постепенно выпады сына, его громкая речь и прихлёбывающие звуки чая стали невыносимы и я забрался на свою верхнюю полку. Отвернувшись к стене, я решил послушать подкаст, но снизу всё равно происходила какая-то возня, недовольство и материнские призывы успокоиться. В какой-то момент я услышал звук разбившегося стакана и повернулся, чтобы понять в чём дело.

Мать выходила из плацкарта, чтобы позвать проводницу убрать осколки. Сын сидел на полке внизу и грязно ругался. И тут я увидел кое-что: по его лысой голове проходила красная линия хирургического шва. Почувствовав, что я смотрю на неё как зачарованный, он вдруг поднял голову и молча посмотрел на меня. Внезапно появилась проводница с веником и мать, они начали прибираться. Я отвернулся к стене, мне стало спокойнее и постепенно я смог погрузиться в полусон. Уже ближе к ночи, когда сын начал громко храпеть, кто-то из других пассажиров разговорился с матерью, несколько раз до меня доносились слова «опухоль» и «операция».

Утром, когда поезд остановился, а солнце выхватывало пылинки в вагоне, пассажиры собирались в очередь на выход. Невольно я отметил нарушения походки и координации у сына. И обилие глубоких морщин на лице матери.